shluha_cokotuha

Петька купил в киоске «Сталинский вестник», сложил его в наподобие серпа, сунул в карман и поспешил в школу. На большой перемене он достал газету и сразу стал читать с последней страницы, которая всегда была посвящена спорту. Их «Сталинец» опять проиграл, а его любимого форварда – Василия Востроногова – вновь не было в составе. Растерянный Петька подошел к Сене, с аппетитом уплетавшему пирожок с повидлом и спросил:
- Сеня, ты не знаешь, в чем дело? Что с Востроноговым? Почему его давно не выпускают на поле?
- Вот чудак, - отозвался Сеня, - неужто не знаешь? Сразу видно – сто лет не был на футболе! Все со своими реформами возишься! В «Сталинец» пришел новый тренер – Глупцов, из ворошиловоградской «Зари». Он привел своего форварда Подхалимажникова, и Востроногову теперь просто не находится места!
- Но ведь из пяти последних матчей мы проиграли три, а два с трудом свели вничью, и то благодаря Саблину.
- Ничего не поделаешь, новый тренер очень доверяет Подхалимажникову! – сказал Сеня и принялся доедать пирожок.
Сразу после уроков Петька забежал домой, бросил ранец и поспешил на автобусную остановку. Он решил самолично выяснить, как обстоят дела в «Сталинце».
Ехать пришлось недолго – спортивный лагерь «Мечта Дзержинского» находился всего в пятнадцати минутах езды от города. По дороге к Петьке подсел какой-то дедушка, гадавший кроссворд, и спросил:
- Внучек, не знаешь, что это такое – друг человека, шесть букв, на «с» начинается? Я всю голову сломал!
- Сталин, - не задумываясь, ответил Петька.
- Нет, не подходит, - покачал головой дедушка, - тут у меня еще третья «б»!
Петька посмотрел на него пронзительным взглядом.
- Как это Сталин может не подойти? Значит, другое слово неправильное! А Сталин – всегда подходит!
Старичок покряхтел, погрыз кончик карандаша и вдруг воскликнул:
- А ведь верно! Сталин! Ай да мальчуган!
Но Петька, не любивший, когда вокруг него поднимался лишний шум, сошел несколько остановок назад и остаток пути проделал пешком.
У главного входа на тренировочную базу стояла железная будка, в которой сидел бдительный молодцеватый сторож, видимо, сам из бывших спортсменов или чекистов. Но Петьке не стоило действовать в открытую. Он дошел до угла забора, прошел еще несколько десятков шагов и, увидев тренировочное поле, затаился в кустах. Футболисты как раз закончили пробежку вокруг поля и перешли к работе с мячом. Они разбились на пары и перекатывали мяч друг другу, попутно отрабатывая новые финты и напевая строчки советских песен. Петька без труда узнал пару Саблин-Востроногов. Подивился стати вратаря Николая Надежного. Приметил двух молодых дублеров. Но ближе всего к нему занимался сутулый неприятного вида футболист. «Какие у него ужасные бородавки, три скрюченные руки, сопли повсюду, всего один зуб во рту», - подумал Петька и тихонько рассмеялся собственной выдумке. «Наверное, это и есть Подхалимажников», - решил он.
С ним в паре работал сам тренер. Петька внимательно прислушался. До него долетали обрывки гнусного разговора.
- Ну, Подхалимажников, - говорил Глупцов, - послезавтра снова выйдешь в основе.
- Хе-хе, - потирал руки тренеру Подхалимажников – человек человеку волк!
- Завтра за обедом опять подсыпешь Востроногову в компот тот порошок, что я тебе дал! Понял?
- Конечно, тренер! – скалился Подхалимажников. - Служу Подлецкому Союзу!
- А в следующем сезоне, если все сложится удачно, перетащу в команду полузащитника Мерзенко (он заменит этого выскочку Саблина), и вратаря Близорукова! А то мне этот Надежный всю картину портит! На всех порошка хватит!
- Кстати, тренер, - сказал Подхалимажников, - а что за порошок? Не укокошим мы Востроногова? А то еще потом отвечать! А я-то вас сразу сдам! Такой уж я человек!
- Не бойся! Это мне одна бабка-знахарка сделала, давно еще. Я благодаря этому порошку с самых низов поднялся! Я ж с норильского «Троцкиста» начинал! Что за негодяи там со мной работали! Одно удовольствие!
Петька слушал, и его бросало то в жар, то в еще более сильный жар. Он представлял себе все что угодно, но никак не думал, что лучшего форварда команды, ее гордость, кумира ребятишек, могут просто-напросто отравить. Он не мог допустить этого!
Дождавшись когда игроки вновь стали бегать вокруг поля, Петька, насколько это было возможно, приблизился к забору и заговорщицки зашипел:
- Василий! Василий! Востроногов!
Но тот не отзывался. Петька решил прибегнуть к крайним мерам: когда Востроногов в очередной раз пробегал мимо него, он сказал:
- Ленин бил детей!
Любой советский гражданин остановился бы услышав такую напраслину, а уж тем более нападающий «Сталинца». Не снижая темпа Василий Востроногов бросил в сторону Петьки:
- Чего тебе, мальчуган? Автограф?
И ушел на следующий круг. Петька мучительно ждал, когда он снова будет пробегать рядом. Наконец это случилось, и Петька выпалил:
- Подхалимажников – предатель! Не пейте компот!
Востроногов на секунду решил, что сошел с ума. Он плюнул на пробежку, приблизился к забору и спросил:
- Что?
Петька пересказал ему разговор, подслушанный полчаса назад. Востроногов присвистнул:
- Так это тот самый Глупцов из норильского «Троцкиста»! Вон оно что! Знаю я этого гада! И Глупцова знаю! Звал он меня в самом начале карьеры в этот самый «Троцкист»! Филёром!
- Что же вы будете дальше делать? Ведь в этот раз вам опять подсыпят порошок!
- Не беспокойся, я уж теперь знаю, что делать! Беги!
Петька побежал, но на месте – так ему не хотелось расставаться с Василием Востроноговым.
- Я забью! – крикнул форвард. – Обязательно забью в предстоящей игре! Пусть знают наших! Мы сами с усами!
Услышав последние слова, Петька твердо решил в ближайшие дни отрастить усы.

Через несколько дней к Петьке на перемене подбежал Сеня, победоносно размахивающий газетой.
- Читал? – еще издалека закричал он.
- Что? – тоже издалека притворно удивился Петька.
- Как что?! Статью «Гадина под маской тренера»!
И не дожидаясь ответа, Сеня развернул газету и стал читать:
- Раскрыт вопиющий заговор … в «Сталинце»…Василий Востроногов…недомогание перед каждой игрой…оказалось…Глупцов…порошок…компот…Подхалимажников. Заговор раскрыт… юный болельщик Петр К., пожелавший остаться… Глупцов и Подхалимажников покинули команду. В команду вернулся старый тренер… сокрушительная победа «Сталинца» над московским «Спартаком» 4:1. Хет-трик Востроногова! …товарищи, яровые в опасности! А, это уже другая статья! Да, дорого бы я дал, чтобы узнать, кто этот Петр К.
Петька слегка зарделся и сказал:
- Это не главное! Главное у нас снова есть наш непобедимый «Сталинец»!
И зашагал в светлое советское будущее – к буфету.

Как-то Петька сидел дома и делал уроки. С математикой – царицей наук (или как называл ее Петька – генсек наук) – он уже разделался, оставался родной язык. Им задали составить как можно больше предложений со словами «пионер», «Сталин» и «доблесть». Первые тридцать семь предложений Петька придумал быстро, но на тридцать восьмом дело застопорилось. «Пионер Сталин…» - написал Петька и задумался. Потом зачеркнул и написал: « - Пионер, - позвал Сталин, - твоя доблесть…»
Что же происходило с доблестью пионера, Петька придумать не мог. Тем более, что в седьмом предложении пионер ее проявил, в шестнадцатом поразил ей товарища Сталина, а в тридцать первом даже пытался передарить ее своим более младшим товарищам. Естественно, с позволения вождя народов.
Из задумчивости Петьку вывел телефонный звонок. То был Сеня.
- Ну, что, придумал предложения? Сколько? – спросил он.
- Тридцать семь.
- Фью, - присвистнул Сеня. – А я два.
- Ты что?! Ты же так единицу схлопочешь!
- Ха! Тоже мне – Америку открыл, - воскликнул Сеня, - конечно, схлопочу. Мне завсегда русский тяжело давался.
- Что это еще за выражение – про Америку?
- Ну, вот такое выражение! Неужели не слышал? Что вам опять не нравится, ваше коммунистическое сиятельство? – захохотал Сеня.
- Да неужели в нашей стране огромной и открыть больше нечего?
Тут Сеня совсем развеселился.
- Ну, ты даешь! Это ж выражение! Вы-ра-же-ни-е! Ты еще скажи, что «Все дороги ведут в Рим» тебе не подходит!
Петька выронил телефонную трубку. Сеня – тоже, на этом их разговор и закончился.
Вечером за ужином Петька был молчалив и задумчив.
- Что с тобой, Петя? Неужто военную доктрину обдумываешь? – пошутил папа. Петьке не хотелось раскрывать свои мысли и он сказал:
- Да вот думаю, пюре очень вкусное сегодня.
- Нашел о чем думать, - сказал папа, втайне радуясь, что мысли сына занимает все же не военная доктрина, - пюре - оно и в Африке пюре!
Услышав про Африку, Петька нахмурился и не проронил больше ни слова.
На следующий день перед уроком родного языка Петька забежал в учительскую, надеясь найти там их учителя по родному языку и литературе. Он был там и говорил с кем-то по телефону.
- Уж, извини, Федор Палыч, - говорил он, - не привык я так. Уж если слово дал, то, будь любезен, не отступай от него. Живи по совести. У меня сроду так ведется! А если это кому-то не нравится, то уж я ничем помочь не могу. Не обучен врать, лебезить…
Петька слушал и понимал, что он пришел туда, куда нужно. Учитель договорил, положил трубку и обернулся к Петьке:
- Чего тебе, Косоуров?
- Да тут, понимаете, Догнат Семенович, вот какое дело…
В класс учитель с Петькой вошли вместе со звонком. Ребята удивленно смотрели на них.
- Ребята, - начал учитель, - вот Петя хочет вам кое-что сказать. Говори, Петя, не робей. У меня сроду так ведется. Не обучен, робеть, лебезить…
Петька помолчал несколько секунд и взволнованно заговорил:
- Ребята, недавно я услышал такое выражение – открыть Америку! Мол, тоже мне новость – Америку открыл! Это выражение…
- Это я ему вчера по телефону сказал, - загоготал Сеня, - он аж трубку выронил! Вот подействовало так подействовало!
- Сеня, помолчи, - сказал учитель, - до тебя еще доберемся: схлопочешь еще свою единицу! У меня сроду так… Петька-то дело говорит! Продолжай, Петя.
- Так вот, ребята, это выражение мне показалось непонятным. Причем тут какая-то Америка, что у нас – своих ресурсов нет?! Я и подумал, почему бы нам всем с этого дня не говорить, например, Чапаевку открыл! Америка-то далеко, еще неизвестно, есть ли, а Чапаевка – вот она, рядом, с пескариками да уклейкой!
- Ух ты – здорово, - прошептал Сеня. – А еще что-нибудь можешь?
- Конечно, - приободрился Петька, - к примеру, скажем, все дороги ведут в Рим. Правильно ли это? По-моему, нет! Почему это в Рим? Куда ведут абсолютно все дороги в нашей стране?
- В кабинет товарища Сталина, - выкрикнул осененный блестящей догадкой Борька.
- Молодец, Боря, понимаешь! – похвалил его Петька. – Или вот еще говорят пюре, например, оно и в Африке пюре. Вот это уж мне совершенно не нравится! Пусть будет «пюре – оно и на Красной площади пюре»!
Ребята загалдели, довольные такими простыми и понятными преобразованиями.
- А мне вот мама давеча сказала, что в Греции все есть, - поднялся Митя Кружков, - с этим-то что делать?
Петька ненадолго задумался и ответил:
- Скажи маме, что это неправильно – теперь нужно говорить «В Мавзолее все есть!»
- Ура-а! – закричали ребята, а Сеня подскочил и выкрикнул:
- Надо это в Москву отправить! Министру просвещения, или еще куда! Пусть там почитают!
- Тоже мне – Чапаевку открыл, - сказал учитель, - я уже ему позвонил! Пришлось полебезить…
Последние его слова утонули в ребячьем восторге.
В эти минуты министр просвещения сидел в своем большом кабинете и думал, что за всю свою жизнь ему не удалось дойти до того, что за каких-то пару часов выдумал никому не известный мальчишка.

Володька задержал сразу троих преступников, и в отделении только об этом и говорили. Если кто-то предлагал обсудить шансы «Динамо» в Кубке Кубков, или пойти домой – на него смотрели укоризненно и возвращались к любимой теме. К концу недели Володька и сам устал от этих рассказов и ограничивался одной фразой:
- Да из «Макарова» их пошмалял и всего делов!
О том, что это были трамвайные безбилетники, он деликатно умалчивал.
Егор Силантьевич в эти дни носился с делом о серии убийств в московских банях. Он ждал, что преступник нанесет свой следующий удар в парикмахерской, уголке дедушки Дурова или на худой конец в очереди за пивом, но каждый раз кровавая драма разыгрывалась именно в бане. Убийства происходили там же.
- Почему? Почему в бане? – стонал Зарубин. Он задавал этот вопрос себе, своей жене, авторучке, стенам кабинета, а один раз даже пытался выведать ответ у Юрия Антонова через радиоприемник. Пресытившийся славой и забредший в кабинет Володька, услышав мольбы Егора Силантьевича, предположил:
- Может, это просто банный убийца?!
Так горячо и признательно Володьку не целовал еще ни один мужчина. Бывало всякое, но чтобы так – никогда.
На следующий день Егору Силантьевичу и Володьке было поручено устроить засаду. Методом дедукции Зарубин выбрал Краснопресненские бани: они были подешевле. Все убийства совершались в восемь вечера, поэтому Егор Силантьевич решил подстраховаться, и они пришли в полдень. Володька достал из портфеля веник, термос с горячим чаем и баночку меда.
- Пропаримся хорошенько, а потом я вас медом разотру! Для кожи – во! – пояснил он.
В парилке Володька вспомнил, что они здесь в засаде, и принялся высматривать убийцу. Но все люди выглядели настолько одинаково, что вскоре он сдался.
- Как будто одни близнецы тут парятся, - сказал он.
- Не суетись, - посоветовал Зарубин, - еще не факт, что он придет именно сегодня. Посиди пока, пропарь косточки.
Володька послушно достал из пакетика несколько обглоданных куриных косточек, оставшихся от завтрака, и положил их рядом с собой.
Егор Силантьевич тоже оглядел здешнюю публику, но ничего подозрительного не заметил, кроме повышенной волосатости одного из посетителей. «В такой копне волос и пистолет спрятать нетрудно», - подумал Зарубин, - «странно, башка лысая, а там…»
- Смотрите, Егор Силантьевич, - вдруг тревожно зашептал Володька, - смотрите.
- Что? Неужто убийцу заприметил?
- Да нет, смотрите как у меня подушечки на пальцах от жары сожмурились!
Егор Силантьевич вздохнул и пошел в бассейн – попить и окунуться.
На Володьку банный пар оказал благоприятное влияние. Он сделался чрезвычайно словоохотлив.
- А хорошо все-таки, что этот убийца – в банях убивает, правда? А ну как ему бы вздумалось у стоматолога безобразничать! Сидели бы мы сейчас в креслах с открытыми ртами! Ни поговорить, ни квасу выпить! Молодец он, даром, что убийца! Я с детства баню люблю!
На секунду он задумался и продолжил:
- Хотя вообще-то у меня пломба вылетела, может, и неплохо бы, если бы он в следующий раз в поликлинике кого-нибудь укокошил. Еще мне жена сказала кефира купить – так что нам бы в молочном засесть…
Внезапно Егор Силантьевич, слегка потерявший бдительность от этой болтовни, заприметил, что парная опустела, и в ней, кроме них, остался еще только один человек.
- Сиди на месте, банный убийца, ты арестован, - закричал Зарубин и сделал предупредительный выстрел в воздух, вызвав переполох в женском отделении, в котором пуля пробила пол. Опешивший банный убийца от удивления перестал потеть.
- Вот это да, Егор Силантьевич, как вы догадались-то? – поразился Володька.
- Ерунда, ты посмотри на него: все голые, а он в плаще и картузе! - сказал Зарубин и победоносно выстрелил еще раз.

Зайдя вечером в кабинет, Егор Силантьевич сказал Володьке:
- Ну, что, сказать Терентьичу, чтобы домой тебя отвез? Или так поедешь?
Тут-то Володька понял, что номер от его шкафичка до сих пор висит у него на руке, а одежда – в бане.

Зоофил Николай, что из Бутово,
Размечтался, что кошки ебут его.
Он мяукал, дрожал,
За клубочком бежал,
Его лапкой толкал и распутывал.

В «Пионерах Зауралья» Петька наткнулся на интересную статью о путешественнике Велимире Лазареве, покорителе Северного полюса и его окрестностей. Статья называлась «Товарищ Север», и Петька перечитал ее несколько раз, а потом еще разок. Рядом со статьей было опубликовано фото самого Велимира Лазарева. Петька вглядывался в мужественное обветренное лицо и мечтал о таком же. Поздним вечером он тайком пробрался в ванную, сунул лицо под кран с холодной водой, постоял так несколько секунд и выбежал на двор. С радостью он почувствовал, как лицо покрывается тонкой ледяной корочкой. Закрыв глаза, он блаженно подставлял лицо февральскому ветру.
- Петя? – раздался вдруг удивленный голос соседки тети Дуни, спешившей домой с партсобрания. – Что это ты тут делаешь?
Петька выпалил первое, что пришло в голову:
- Да вот, вышел посмотреть, как обстановка во дворе. Нет ли оппортунистических настроений, довольны ли массы.
- Болтун, - засмеялась тетя Дуня, - ну, пошли домой.
С мечтой об обветренном лице пришлось повременить.
А назавтра классная руководительница сообщила их классу замечательную новость.
- Ребята, - начала она, - как вы помните, в сентябре мы ездили с вами в колхоз «Молодые Ильичи» - убирать картошку. Я тогда сказала вам, что отряд, который особо отличится, обязательно будет вознагражден. Так вот сейчас награда найдет героя!
Ребята напряглись. От волнения кто-то забормотал: «Республика, республика…».
- За особые заслуги при сборе картофеля, - продолжала учительница, - и в частности за успешное выведение нового сорта «Эсминец» главным призом награждается отряд Петра Косоурова «Сталинские стрижи»!!!
- Ура! – заорал Борька.
- Ура! – подхватили «Сталинские стрижи».
- А приз-то, приз-то какой? – взволнованно спросил Петька.
- Ах, я разве не сказала? – спросила учительница. – Поездка в Москву.
От громыхнувшего ликующего раската задрожали стекла класса, и проснулся ёж Подвиг, мирно дремавший в живом уголке…
Петька начал готовиться к поездке за неделю. Он поминутно заглядывал на кухню и спрашивал:
- Мам, а компас брать?
- Мам, а запас соли?
- А бинокль?
- А значки?
- А керосинку?
Список вещей рос. Петька записывал даже то, чего в их семье никогда не было и быть не могло. Например, бульдозер. Он боялся не положитьчто-нибудь очень важное. В конце концов, за день до отправления мама взяла его список, старый Петькин ранец, положила в него чистую сорочку, носки, теплый свитер и томик Дениса Отвагина.
- Петя, вы же едете на два дня! – сказала она. – Оставь соль дома!

«Сталинские стрижи» собрались на вокзале за час до отправления поезда. Сеня хотел ночевать на вокзале, чтобы ни в коем случае не пропустить отправление, но родители отговорили его, заманив домой новым пионерским галстуком. Классная руководительница то и дело пересчитывала ребят.
- Сталинида Игоревна, а поезд не опоздает? – спрашивали ее встревоженные «стрижи».
- Ребята, поезд держит путь на Москву! Разве может он опоздать?! – отвечала Сталинида Игоревна, хотя у самой у нее на душе было не спокойно.
Когда Петьке начало казаться, что он вот-вот свалится с инфарктом, раздалось пронзительное гудение и свист, и показалась величественная голова поезда, окутанная белоснежными клубами дыма. Борька испугался, что он проскочит их станцию, не остановившись, и решил броситься поезду наперерез.
- За Родину, - заорал он, но Сталинида Игоревна успела ухватить его за капюшон. Начались трогательные прощания. Родители наказывали детям слушаться учительницу и украдкой утирали слезы. Еще бы: одно дело отпустить детей за пескариками на Чапаевку, и совершенно другое – в красивую, но далекую Москву.
Петька, Борька и Сеня сразу забросили вещи в свое купе и выбежали в коридор – махать родителям.
- Хорошо, что купе не у туалета: не люблю, когда все туда-сюда ходят, не уснешь, - важно заявил Сеня, который купе до этого видел только в кино.
- Смотрите, смотрите, - воскликнул Петька.
Родители встали в шеренгу на морозном перроне и растянули полотно: «Салют пионерам!» И где они его только прятали?
- Молодцы! - сказал Петька. – Моя школа!
Поезд плавно тронулся.
- Пока-а, - закричали ребята.
Все для них в поезде было интересно и удивительно. Проехали они по мосту через замерзшую Чапаевку, увидели припорошенные снегом «Молодые Ильичи», где и завоевали осенью свой замечательный приз. Потом пошли совсем незнакомые деревеньки и городки. Ребята читали названия на вокзалах крохотных и побольше станций: «Крупское», «Красноармейский затон», «Нижние Смельчаки»…
Ближе к вечеру проводник принес им умопомрачительно горячий и вкуснейший чай с сахаром. Ребята развернули бутерброды, достали кульки с котлетами, вареными яйцами и солеными бочковыми помидорами.
- Ну, за СССР, - крикнул Борька, поднимая свой стакан.
- А я бы вот так ехал и ехал, - сказал Сеня, - а что: кормят вкусно, купе не у туалета! И подстаканники мне эти очень нравятся!
- Послушайте, ребята, - прервал их Петька, - а ведь у Дениса Отвагина есть очень хорошее стихотворение про поезд:

Сяду я в советский поезд,
Нет его других верней.
За страну не беспокоюсь:
Сталин управляет ей!

Сеня бросил жевать и задумался. Глаза мальчишек сверкали в полумраке купе.

Поезд подошел к Москве в восемь утра. Столица встретила ребят непривычным шумом и красавцем Павелецким вокзалом.
- Ну, что, ребята, в гостиницу, - спросила Сталинида Игоревна, которую всю ночь изводил антисоветским храпом беспокойный попутчик.
- Нет, нет, - обступили ее плотным кольцом «Сталинские стрижи», - поехали сразу гулять!
- Хорошо, - уступила учительница, - куда же мы поедем?
- На Красную площадь! На Красную площадь!!!
Они поехали на метро. Сеня до сих пор находился под таким впечатлением от поезда, что сказал:
- А где же тут купе? И чай?
- Ты еще спроси, где здесь туалет! – загоготал Борька и всю оставшуюся дорогу подтрунивал над Сеней, вскрикивая: «Товарищ проводник, два чая в это купе, пожалуйста!»
Сеня верил и искал глазами приближающегося проводника.
Красная площадь поразила ребят. Сколько раз они видели ее на картинках и в кино, но все равно замедлили шаг и приумолкли. Правда, Борька еще раз позвал воображаемого товарища проводника, но Сеня уже не поверил ему: так он был поражен. Обычные слова, вроде «вот это да!» и «красотища!» тут казались неуместными. Требовалось нечто большее, глубокое, чтобы описать окружающее их вокруг великолепие, вмиг ставшее таким осязаемым и родным. Даже Сталинида Игоревна, человек взрослый и начитанный, и та взмахнула рукой, чтобы что-то сказать ребятам, да так и застыла на несколько минут.
Петька смотрел на огромную рубиновую звезду, раскрыв рот. Ничего подобного он в жизни не видел, ничто не могло с ней сравниться. Уже давно разбрелись по Красной площади ребята, Сталинида Игоревна рассказывала им то про Лобное место, то про возведение Кремлевской стены, то еще про что-то, а Петька все стоял под мягким падающим снегом.
- Что, нравится звезда? – внезапно раздался за его спиной низкий бархатистый голос. Петька резко обернулся и обомлел. Велимир Лазарев! Сам Товарищ Север! Такой же как на фотографии! Просто так гуляет по Красной площади! Петька лишился дара речи и руками, как мог, показал, что нравится. Велимир Лазарев улыбнулся и морщины, которыми испещрил его лицо северный холод, дали о себе знать.
- Славный ты мальчуган, - сказал Велимир Лазарев, - как же тебя зовут?
- Римма, - от волнения выпалил Петька, - то есть Петя!
- Петр, стало быть! У меня сына Петром зовут! Хорошее имя!
Петька немного осмелел:
- А как же вы так запросто гуляете по улице? Вы же сам Велимир Лазарев! О вас даже в «Пионерах Зауралья» пишут!
Знаменитый путешественник снова рассмеялся.
- Ничего не могу с собой поделать, Петя. И машину мне дали, и шофера личного, а все равно сюда тянет. Я ведь столько километров прошагал сквозь снежные бураны, чтобы сюда воротиться, да на звезду эту посмотреть!
Он вдруг как-то посерьезнел и нахмурился, будто что-то вспоминая. Потом сунул руку в карман, вытащил небольшой измятый кусочек плотной бумаги и протянул Петьке.
- Что это? – спросил Петька.
- Это, Петя, когда мне очень уж тяжело приходилось на Севере: когда белые медведи вконец одолеют, или ледокол с провизией на пару недель запоздает, я брал этот календарик и отмечал, сколько мне дней еще идти.
Петька глянул на красные кружочки и крестики, окружавшие или зачеркивающие то или иное число.
- Так ведь холодно, север же, чернила-то, небось мерзнут, чем же вы…- начал было Петька, но вдруг осекся, поняв, что использовал Велимир Лазарев вместо чернил.
- Да, Петя, советская кровь не мерзнет! Ну, мне пора! – сказал путешественник и, потрепав Петьку по голове, зашагал вдаль.
Сжимая календарик в руке, Петька смотрел в его широкую бесстрашную спину, на которую кремлевская звезда бросала багряные отблески.
Подбежал Сеня, Борька, а за ними подтянулись остальные ребята и Сталинида Игоревна.
- Поехали в гостиницу, передохнем, перекусим – и на ВДНХ! – сказал Сеня.
Петька положил календарик в карман и, все еще не выпуская его из руки, сказал:
- Конечно, поехали!
В эту же минуту Велимир Лазарев ехал на заднем сиденье автомобиля и бормотал:
- Решительно…совершенно необходимо…новый поход…север…север.

Фатьюшка утром прильнула и просит:
- Натопи мне, сиротинушка, баньку. Шибко хочется налипшее соскрести!
Я гневаюсь притворно, «Домостроем» отмахиваюсь:
- Окстись, Фатьюшка, кажись, только в том году парились, перед приездом барина. Помолись лучше!
- Молитвой только душевную грязь снимешь, соколик, с телесной-то окромя бани ничто не совладает! – не отступает Фатьюшка. – Да и Шанежка уж который месяц не парена!
Шанежка как нарочно – тут как тут! Мяучит, ластится.
Что поделать – уступаю.
В сенях играют Митенька с Порфирьюшкой: крестят цыплят.
Я зову:
- Митенька, пойдем со мной, баньку топить!
- Ух ты, батюшка! – вскакивает он. – И нам с тобой можно будет попариться?
- И нам, - отвечаю, - но сперва Порфирьюшка с маминькой.
Митенька хохочет, трясется, за живот держится:
- А давай, батюшка, дырочку провертим, да подглянём за ними!
Я испуганно осеняю крестным знамением его рот: и как он только такую заразу удумал? Порфирьюшка – в слезы, хочет узелок собирать да по миру идти, так стыдно ей за братца своего. Митенька видит, что неугодное ляпнул, исправляется:
- Я шутку сказал, батюшка! Сам-то думаю о том, как поскорее на лавке разлечься, чтоб ты меня веничком протягивал, а я на каждый удар – слово молитвенное шептал. Больно уж дивно оно с паром банным взаимодействует!
Фатьюшка в сени выходит.
- Уж прости ты его! А впредь не затягивай с баней – вишь оно как на голову детскую действует!
Я в затылке чешу – здорово как они меня объегорили, еще и я виновным вышел. Порфирьюшка аж до соседней деревни дошла, но, прознав, что все ладно в семье нашей – возвращается. Стоим, обнявшись, вчетвером, хохочем от счастья, здравицы выкрикиваем, а Шанежка из-за угла глядит на нас – радостно на душе ее.

«Тупо брови»

Блеклое тесто, на улице – жгут,
Я в перчатках наших ног.
Мерзлая гниль на сапогах!
Тявкают чресла, мечется пед
У отжатых вовремя коров.
Кроличий пень и стеснительный трах!

Тупо брови на рукаве,
Я себе сэкономил на BMW,
Пожелай мне у дачи: «Fuck you»,
Позже лай мне-е-е у дачи!

Небесный плод тить, а я – Пикачу!
Обеды любой ценой!
Я – микро мул, не хочу ставить ногу на ртуть.
Я хотел бы посраться с тобой,
Просто посраться с тобой.
Новый сок, а я в ней без гнезда. Завьет меня – жуть!

Тупо брови на рукаве,
Я себе сэкономил на BMW,
Пожелай мне у дачи: «Fuck you»,
Позже лай мне-е-е у дачи!

Натопи мне, Соловушка, баньку,
А я веничек отыщу.
Бобыля деревенского, Ваньку,
Я сегодня собой угощу.

Ты накрой нам в предбанничке столик,
И поставь еще лишний прибор:
С Ванькой может пожаловать Толик,
У него здоровенный прибор.

Я хочу, чтоб наш вечер был светел,
Романтичен и помыслом чист.
Ах! Ведь может прийти еще Петя,
Деревенский дурак-онанист…

В спортзале стоял ужасный шум, с Петьки даже пилотку сорвало. Снедаемый любопытством он помчался в раздевалку, переоделся в спортивный костюм, который мама специально пошила ему в виде чапаевской бурки, и вернулся в зал.
- Что случилось? – спросил он у Борьки, вытворяющего черт знает что на турнике.
- Неужели не слышал? – сверзившись с верхотуры, отозвался Борька. – Матвей Филиппович уехал на целину, повез футбольные мячи, чтобы комбайнерам и трактористам было не так скучно. А и еще какой-то спирт, тротиловый, что ли. Его не будет целых две недели! Завуч нам сказал, чтобы эти две недели мы сами чем-нибудь позанимались: погоняли мяч или просто поучили «Апрельские тезисы».
Заслышав этот разговор, ребята завопили:
- Мяч! Мяч!
А кто-то крикнул:
- А давайте в баскетбол! Айда!
Петька нахмурился, и в зале стало тихо:
- Что это еще за баскетбол?
- А это такая игра американская! Баскет – корзина, бол – мяч!
Петьку не очень-то устроили все эти объяснения.
- Американская, говорите, - сказал он, - капиталистическая, стало быть!
- Да ну тебя, Петька, знаешь, как интересно! Давай попробуем!
- Давай, давай, - закричали все.
Петька махнул рукой:
- Давайте.
- Ура-а!
Ребята быстро разбились на две равных команды: по одиннадцать и шесть человек в каждой. Петька выбрал себе место центрфорварда, и игра началась. Поначалу все старались найти передачей Петьку, даже игроки другой команды, но потом увидели, что тому не хватает роста. Петька запорол один перспективный момент, затем другой, а уж когда он все-таки получив мяч, промахнулся мимо кольца, ребята остановились.
- Эх, Петька, Петька, зачем играть становишься, коли попасть не можешь, и роста не хватает? – спросил Володя Березкин.
- Точно, зачем? – подхватил кто-то. Петька насупился.
- Плохая это игра, - сказал он, буравя пол взглядом, - недобрая! В спортивной игре любой советский человек должен быть полезным. А тут, стало быть, если маленького роста – так и не подходит он уже?! Не годится?!
Ребята засмеялись.
- Ну, так выдумай свою игру! Для коротышек! А нам и баскетбол нравится!
Петька бросился прочь из зала. Урок физкультуры был последним, и он пошел домой, стиснув зубы от обиды.
«Для коротышек…», - вертелось у него в голове. «Выдумай свою игру…для коротышек…Выдумай свою…Выдумай…»
- Точно! - закричал Петька, остановившись прямо посреди улицы, чем вынудил водителя молоковоза свернуть в неподходящем месте и укатить в соседний город.
Теперь вечерами, после школы, он пропадал в сарайчике, стоявшем около их дома. Он что-то чертил, писал и мастерил. Последнее он делал для отвода глаз, а больше, конечно – чертил и писал. Две недели он не появлялся на уроках физкультуры, а когда вернулся Матвей Филиппович, - пошел.
Ребята встретили его язвительным смехом и шуточками.
- Явился – в коммунистической пыли не запылился! – говорили они. Матвей Филиппович мыслями был далеко-далеко, среди веселых чубатых комбайнеров, выпивших его спирта и с криками кидающих дородную повариху Зойку в кузов грузовика, полный зерна, но и он не мог не отметить:
- Что это вы на Петьку напустились?
- А пусть он сам расскажет!
- Ну, говори, Петька, - сказал Матвей Филиппович, вспоминая, как тем же вечером сменял все футбольные мячи на гитару и орал под Зойкиными окнами: «Не кочегары мы, не плотники…»
- Я новую игру придумал, - почти шепотом сказал Петька.
- Новую игру?! – удивился Матвей Филиппович, отгоняя воспоминания.
- Новую игру? – засомневались все.
- Да.
- Ну, так покажи же ее нам.
Петька решительно шагнул в центр спортзала.
- Называется Сталинбол! – сказал он громко.
- Ну, Сталин – это понятно, а вот что здесь значит «бол»? Мяч? – спросил Матвей Филиппович.
- Нет! БОЛ – это Будь Отважным Ленинцем! – отчеканил Петька. Название всем очень понравилось.
- Какие же правила у Сталинбола? – спросил Сеня.
- Сейчас…
Петька стал торопливо подходить к ребятам, брать каждого за руку и ставить в определенную точку зала. Через минуту мальчишеские фигуры образовали пятиконечную звезду. Петька, взяв мяч, занял место в самой ее верхушке.
- Сталин, - истошно заорал он и кинул мяч стоящему ближе всех Володе Березкину. Смысл игры стал всем немедленно ясен.
- Сталин, - завопил Володя и передал мяч дальше – Сене. Матвей Филиппович остановил игру.
- Подожди, подожди, Петя, а кто же побеждает? – спросил он.
Петька снисходительно посмотрел на него своими ясными глазами.
- Неужели вы еще не поняли, Матвей Филиппович? Мы все, все уже победили!
Матвей Филиппович присел, пораженный складностью Петькиных мыслей.
«Сталинбол» – написал Шолохов, но потом все-таки зачеркнул и поставил - «Тихий Дон».

На ковре из полевой ромашки,
Там, где клевер, мята и чабрец,
Я оставлю теплые какашки
В виде двух встревоженных сердец.

Выйду со стрижами в чисто поле,
Покричать о девичьих мечтах:
«Где ты, смелый рыцарь Анатолий?
Кто ласкает твой чернявый пах?»

И у речки быстрой до заката
Просижу с есенинским стихом.
Крикну: «Боже, еб-то, как пиздато!»
И укроюсь бархатистым мхом…

Задумали с Митенькой и Порфирьюшкой, доченькой нашей старшей, ненаглядной, большое дело: сходить по грибы по ягоды в дальний Пожарский лес. С вечера уселись под лампадкой - залатать старую корзину, которую так любит Митенька, проверить все короба и туески.
- Я малину больше всего люблю сбирать, - весело восклицает Порфирьюшка, теребя прутик корзиничный. Ай, ты моя ладная да гладкая, что тебя ждет в жизни взрослой? Маета барская да оброк, а коли нет оброка – так хворостиной по пяткам. Эх…
- А я подосиновички люблю, - важно заявляет Митенька, - их ножичком надрежешь, а ножка в синь кидается! И суп с них душист, слюнявист!
Мы с Порфирюшкой смеемся, дальше корзину латаем.
Оказывается, Фатьюшка уже несколько минут наблюдает за нами из сеней. На руках у нее Шанежка. Дремлет.
- Что ж вы, калики мои, лучину-то не забыли покласть, чтобы злых лесных духов отгонять? – спрашивает Фатьюшка. Митенька вскакивает, всплескивает руками, молится горячо.
- Ай, спасибо, родительница! Да как же мы…благодетельница…, - кричит он и убегает на двор – за лучиной.
Шанежка, напуганная криками, оглядывает нас. Но не ропщет – молитвой разбужена.

С самого утра в отделении стоял невообразимый шум. Во-первых, Володька приобрел новый радиоприемник «Панасоник» и, несмотря на запреты Егора Силантьевича, пытался всеми силами поймать «Би-би-си», а во-вторых, днем в отделение должен был прибыть офицер Джек МакБреди – полицейский из Чикаго, приехавший по обмену. В Чикаго же отправился сержант Кравцов, слепой и глухой юноша с болезнью Альцгеймера. Других отправлять было опасно: так постановили наверху.
Никто не знал, что за фрукт этот Джек МакБреди. Все сотрудники позабросили свои дела и, сгорая от любопытства и волнения, бродили по коридорам. Самые изобретательные умы предполагали, что это будет женщина. Один Володька сидел спокойно и говорил Зарубину:
- Ну и хорошо, что этот американец приедет! Я смогу в английском попрактиковаться.
Володька еще в том году пошел на курсы английского при грузинском посольстве. Несколько занятий он пропустил, но на двух-трех ему удалось появиться, плюс он как-то в воскресенье целый час занимался дома самостоятельно.
Джек МакБреди появился в отделении ровно в два часа дня. Приди он минутой позже – было бы уже начало третьего. Это оказался молодой человек густо-коричневого цвета. Володька долго боролся с желанием лизнуть его, а потом сказал, подбирая слова и произнося их со страшным грузинским акцентом:
- Хэлло! Ай эм Володья! Энд ю?
«Вот шпарит», - с завистью подумал Егор Силантьевич, - «говорила мне жена – учи языки! Нет же – не говорила!»
- Hello, I’m Jack, - ответил МакБреди.
- Получается! Отвечает родимый! – подпрыгнул Володька.
- А ну, спроси его еще чего-нибудь, - сказал порозовевший от удовольствия Зарубин, будто это он только что с блистательным произношением ответил: «Hello, I’m Jack».
- Пожалуйста! – разошелся Володька. – Ар ю э тиче?
И перевел для Егора Силантьевича:
- Вы из полиции?
- No, I’m not! – изумленно ответил Джек.
- Нет, я – орех! – перевел Володька.
- Ну, ты даешь! – восхитился Егор Силантьевич. В интересную игру постепенно включилось все отделение. Все задавали свои вопросы.
- Спроси его, сколько он получает, - попросил кто-то.
- Момент, - ответил Володька, - хау олд ар ю?
- I’m thirty two!
- Тридцать две, - сказал Володька. Все уважительно зааплодировали смущенному Джеку, которому никто и никогда еще не аплодировал за возраст. В кабинет вошел начальник отделения.
- Ну, как, перенимаете опыт? – спросил он.
- Йес, - сказал Володька, - да.
- Теперь пришла пора и Джеку кое-что у нас перенять, - сказал начальник и повернулся к Зарубину, - сейчас поедете на одну квартирку, засаду там устроите. По нашим расчетам туда сегодня должен явиться Николай Насильников.
- I know him! He is a killer, right? – неожиданно сказал Джек.
- Что он говорит? – заинтересовался начальник.
- Я не убийца, - перевел Володька, - так ведь?
Начальник засмеялся.
- А он с юмором! Выполнять!
Прибыв на квартиру Егор Силантьевич, Володька и Джек расположились в стенном шкафу и принялись ждать. Через пару минут стало достаточно скучно и недостаточно просторно. Пахло Володькиными чесночными бутербродами с луком. Зарубин сказал шепотом:
- Спроси его, в засаде-то он раньше сидел.
Володька понял, что и за сто рублей не скажет, как будет «засада», и прошептал:
- Джек, ху из он дьюти тудэй?
Если бы Джека не скрывало демисезонное женское пальто, можно было бы увидеть, как он поражен.
- Me, you and Egor Silantievich, - ответил он откуда-то из-за рукава.
- Конечно, не так часто как вы, - перевел Володька, - но достаточно посидел!
Вдруг они услышали, как в замочную скважину вставили ключ.
- Значит так, - распорядился Зарубин, - сейчас он заходит, я бросаюсь ему под ноги, ты, Володька, накидываешь на него пальто, а Джек – держит на мушке! Переведи ему!
Володькин словарный запас подходил к концу еще на прошлом вопросе, и он сказал последнее, что помнил:
- Э фиш, Тьюсди, гуд бай!
Дверь открылась и захлопнулась. В тот же миг Джек, опережая всех, выскочил из шкафа и, наставив на Насильникова трофейный «Смит энд Вессон», закричал:
- Льежать, сука!
При виде негра, выскакивающего с пистолетом из шкафа московской хрущевки, Насильников обмочился и мгновенно обсох.
- Сдаюсь, сдаюсь, - залепетал он. Из шкафа вышли Егор Силантьевич и Володька.
- Полиция Чикаго! Вы арестованы, - сказал Володька. Насильников потерял сознание…

- Ну, благодарю за работу! – говорил начальник, тряся шоколадную руку Джека МакБреди, которую тот подарил ему в качестве сувенира. – Сейчас такси отвезет вас в аэропорт. До свидания!
- I want to thank all of you, - сказал Джек, - I’ve spent a great week here in Moscow. Now you have a friend in the USA. You may come and be my guest any time you want! Bye!
- Ишь ты! Что это он сказал? - спросил Егор Силантьевич.
- А это он не нам, - поспешно выпалил Володька и выскочил из кабинета.

Света сиси скалит, сидя,
Митю мнет Максим Мешков,
Вдалеке Володя видит
Ликование лобков.

Я просыпаюсь от крика петуха и, протерев глаза пучком соломы, оглядываю избу. Сколь привычны, но в то же время свежи утренние впечатления! Жена Фатьюшка блаженно спит рядом, верно, ей снова снятся пряники и кожистые младенческие пяточки. Вот-вот она проснется и скажет:
- Милый, ах, какой чарующий сон я видела! Благолепие!
Но пока она спит.
Дымно чадит лампадка в углу.
На полатях ворочается дед. Чей он и как сюда попал никто не знает, но мы с Фатьюшкой смирились и уж давно почитаем его за своего. Он злой и часто бранит нашего младшенького Митеньку, называет его «царским гусаком», но ничего не поделаешь – свой так свой.
Через минуту-другую я встану, натяну исподнее и выйду на двор – умыться ершистой колодезной водой.
По избе, аккуратно ступая, идет кошка Шанежка рыжевато-пятнистой породы.
- Шанежка, кс-кс-кс, - шепотом зову я.
Шанежка аккуратно останавливается, приподняв переднюю лапу, поворачивает свою кудлатую мордочку и понятливо смотрит на меня.
- Иди, иди, милая, - шепчу я. – Иди, богомолица.
Шанежка идет дальше.

В пятницу Коле ужасно не повезло. На переменке его прихватил приступ энуреза, и он простоял, приклеенный тонкой журчащей струйкой к писсуару, все пятнадцать минут. В это время в его класс приходила кассирша из Театра Эстрады с бесплатными билетами на концерт Задорнова. Все дети как один стали тянуть руки и умолять не отдавать им билеты. Кто говорил, что собрался с родителями на сольник Шевчука, что было тоже неприятно, но хотя бы действительно смешно; кто клялся, что ему нужно ухаживать за бабушкой, парализованной еще во время августовского ПУТЧа 91 года и с тех пор не признающей никакого вида отдыха, кроме пассивного, а кто вообще был готов стирать с доски в течение года, лишь бы не попасть в злосчастный театр.
- А чье это место на второй парте? – спросила раздосадованная кассирша у учительницы. – Что-то там никого нет.
Место было Колино, и билеты достались ему.
Придя домой после уроков, Коля рассказал родителям о случившемся недоразумении.
- Да как ты можешь называть концерт этого талантливейшего юмориста «недоразумением»? – возмутился папа. – Да если бы мне не нужно было завтра просто остаться дома и провести весь день в праздности и безделии, я бы с удовольствием составил тебе компанию.
- Верно! – вторила ему мама. – Я бы тоже с тобой пошла, но я уже давно задумала бесцельно побродить по Москве в одну из суббот. Иди один, а второй билет продашь у театра и попируешь на вырученные деньги в буфете.
- А вы пробовали пировать на семь рублей? Больше-то за это говно вряд ли дадут, - хотел было сказать Коля, но решил приберечь эти слова для более подходящего случая.
Расстроенный он пошел в свою комнату. Дядя Варгафт молился, чтобы Коля не открыл шкаф и не позвал его с собой. Но Коля уселся за письменный стол, взял листок бумаги и стал писать в столбик одну и ту же строчку: «Задорнов – сблев!» Тут-то и явилась фея-сука.
- Что такой кислый? Презерватив порвался? – спросила она. Коля изложил суть проблемы и вкратце, за пару часов, поведал фее, что думает о Задорнове. Фея ужасно обрадовалась:
- Ты что? Концерт Задорнова – это же просто здорово! Мы непременно туда пойдем! Вот увидишь – будет весело!
- А ты ничего не напутала, фея-сука? – спросил Коля. – Это же Задорнов! Тот самый, который «Америка, доложу я вам…» и «Тихо, суки, сейчас будет смешно!»
- Поверь мне, Коля, - сказала фея-сука, удивляясь, что помнит Колино имя, - этот концерт ты не сможешь забыть! Так смеяться, как завтра, тебе вряд ли когда-либо доведется! До завтра!
И фея-сука исчезла.
Назавтра они встретились у театра за полчаса до начала. Фею-суку было не узнать: она вымыла и уложила волосы, так, что они не торчали из-под трусов, нанесла макияж, надела приличное вечернее платье и туфли на высоких каблуках. В руках она держала модную сумочку-клатч. Через платье просвечивало умопомрачительное белье, даром что мужское.
- Я хочу тебя, детка! Повернись! Да, да, вот так – вспомнил Коля фразу из одного из папиных фильмов. Фея ухмыльнулась:
- Знаешь, сколько времени у меня на это ушло! Два с половиной часа меня пидарасили трое косметологов, парикмахеров и стилистов! Еле успела потом накраситься и сделать прическу! Пойдем скорее!
Зал был полон: люди сидели с несчастными лицами и озирались в поисках спасения. Они бы предпочли сидеть сейчас в кресле стоматолога, позировать Никасу Сафронову или, раскинувшись в гамаке, представлять, что было бы, пой Фредди Меркьюри не в «Queen», а в «Лесоповале».
Коля и фея сели в пятом ряду.
- Ну, теперь смотри, - прошептала фея, доставая из клатча волшебную палочку.
Раздался гром самых жидких на свете аплодисментов: на сцене появился Михаил Задорнов. Свет в зале приглушили, чем не преминули воспользоваться последние ряды: там играли в салочки, жгли костры и готовили легкий ужин.
- Ну, здравствуй, мой зритель, - сказал юморист. Раздался записанный на пленку смех самого Задорнова.
- Я же еще ничего не сказал, а вы уже хохочете! Видать, русские? - выдал он блестящую реплику. Фея-сука шепнула:
- Смотри!
И едва заметно взмахнула палочкой.
- Я люблю Америку, - неожиданно сказал Задорнов. Зрители бросили водку и карты, оделись и с удивлением посмотрели на сцену. Юморист с чувством непередаваемой гадливости на лице всматривался в зал.
- Черт вас принес, - наконец сказал он, – если бы не вы, сидел бы я сейчас в своей деревеньке под Техасом, пил кока-колу колодезную, да кланялся землице далласской.
В зале захихикали.
- Ха-ха-ха! – собезьянничал Задорнов. – Да знаете ли вы, Иваны, родства не помнящие, откуда это ваше «ха-ха-ха» пошло? Это ж от американского «haw-haw-haw»! Сейчас вы после концерта домой пойдете, а знаете, откуда слово «дом»-то появилось? Это ж «home» американский, на славянское естество наложенный!
Смех усилился, а фея снова взмахнула палочкой. Задорнов снял льняной пиджак и рубашку, под которой оказалась майка с надписью «God Save America and Me». Потом он расстегнул и снял брюки, потешные детские колготочки трогательного цвета и явил публике звездно-полосатые трусы с портретом Обамы в самом центре. В зале стоял невообразимый шум и хохот. Старушка-администратор, решив, что это часть шоу, тоже разделась и стояла, смеясь и посыпая себя театральными биноклями.
- Вот мой президент, - распаляясь и шлепая себя по портрету, кричал Задорнов, - он отвечает за свои слова! Его политика – это политика дела, а не слова! Это политика простого чернокожего парня, убившего муху и заслужившего президентский пост! Барак любит вас, Братья! Аллилуйя! Идите к черному свету!
Фея уже не могла махать палочкой, а Коля сполз под кресло и смеялся оттуда. Юморист не унимался:
- Вы смеетесь, потому что я тоже черный?! За такие мысли Мэрилин Мэнсон заберет вас прямо в свои песни! Скоро Америка нанесет свой решающий удар! Эштона Катчера – в мэры Рязани! Бон Джови – в жюри «Славянского базара»!! Мадонну – переплавить в гжель!!!
Это он уже говорил от себя, безо всякого волшебства. После этих слов, блюстители порядка, совершенно случайно оказавшиеся на концерте, поняли, что что-то не так. Они пришли послушать своего любимого дядю Мишу, получить от него автограф на футболку и кинуть на сцену кружевное белье, но ничего из вышеперечисленного у них не вышло. Разгневанные, они кинулись на сцену и обезвредили юмориста. Людей, кричащих: «Бис!», стали потихоньку выводить из зала.
На улице фея-сука сказала:
- Ну, ладно, я в «Красную Шапочку», не пропадать же прикиду. А ты давай домой!
И она достала волшебную палочку и подтолкнула ей Колю в сторону метро…
На следующее утро за завтраком папа спросил у Коли:
- Ну, как прошел концерт?
- Совершенно обычно! Этакий типичный задорновский концерт, - ответил Коля.
- Счастливчик! - цокнул языком по Колиным губам папа.

Ничего сегодня не написал! Сидите и не знайте, куда себя деть!

У меня есть двое брюк,
Я придумал ценный трюк:
Коль иду я в первой паре,
Я прохожих бью по харе.
Коль в другой я щеголяю,
Будто в первой – представляю!

Наступила осень, выкрасив листья кленов в цвета молодых советских республик. Деньки стояли хорошие, теплые, напоминающие о недавно ушедшем лете. Многие горожане еще с удовольствием ездили после работы и школьных занятий на Чапаевку, чтобы выкупаться и принять солнечную ванну.
Петька пошел в четвертый класс. Он хотел сразу в пятый, чтобы выполнить свою маленькую пятилетку в четыре года, но учитель потрепал его по голове, подарил значок «Красному делу верны!» и сказал:
- Ты здесь мне нужен, Петька! Ты посмотри на этих головорезов, разве я дам им сладу? А ты идеологически подкованный, дисциплинированный, прошение о досрочном вступлении в партию писал! Оставайся, а?
И Петька остался.
Как-то, возвращаясь из школы, Петька увидел Митю Филиппова, восемнадцатилетнего бугая из их подъезда. Тот сидел на скамейке, комкая какую-то бумажку, и горько плакал. Петька поправил пионерский галстук и подошел к Мите.
- Что случилось, Митя? Почему ты плачешь? – спросил он. Митька посмотрел на него зареванными глазами и, ничего не ответив, уронил вихрастую голову и заплакал еще горше. Петька слегка повысил голос: он пользовался этим приемом, когда нужно было пристыдить хулигана на улице.
- Что это с вами, товарищ Филиппов?
Митя поднял голову и сунул Петьке бумажку, которая была почти насквозь мокрая от слез. Петька присел, развернул ее, разгладил на колене и стал читать:
- Повестка! Гражданину Филиппову Дмитрию Догнатовичу, проживающему….так…явиться…двадцатого сентября…так…угу…
Внезапно Петькино лицо прояснилось.
- Так тебя ж в армию призвали, дуралей! В нашу советскую армию! Что ж ты ревешь?
- Мамку жалко-о-о-о, - взвыл Митя. Петька вскочил.
- Да ты что?! Мы ей тут всем двором помогать будем! Кем она у тебя работает?
- Она в «Вестнике Ильича» статьи разоблачительные пишет. Если кто о Сталине плохо говорит, если…
- Понятно! – перебил его Петька. – Статьи я могу за нее писать, а она отдыхать будет! Я – идеологически подкованный! За продуктами Борька будет бегать, Сеня ей будет стихи Дениса Отвагина по телефону читать. Каких-нибудь хулиганов подговорим, они ее станут с работы вечером встречать! Во жизнь у нее будет! И у них!
И Петька рассмеялся. Митя немножко приободрился.
- Ну, так я побегу, расскажу ей? – спросил он.
- Беги, - разрешил Петька.
Всего из их двора призвали троих человек. Помимо Мити это были еще Вадик Смельчаков и Рома Пряхин. Петька очень им завидовал. Он представлял, как они наденут чистую красивую форму, возьмут в руки настоящие автоматы и будут беспощадно расправляться с хулителями советского строя и дармоедами, хитростью добывающими себе кусок хлеба и паразитирующими на теле родной страны. Надо сказать, что его представления о службе несколько отличались от действительности: все трое ребят шли в армию связистами.
Было объявлено, что машина придет за Ромой, Митей и Вадиком в семь утра. Им надлежало собраться и ждать у ворот двора. Все высыпали на улицу около шести. Кто дарил будущим солдатам именную бритву, кто целовал, крепко прижавши к груди, кто просто стоял рядом, бормоча под нос советский гимн. Когда очередь дошла до Петьки, он покраснел и сказал:
- А я стихи прочту!
- О-о-о! – одобрительно загудели все. – Даешь Отвагина!
- Коммунарского! – предложил кто-то.
- Василия Кремлёва!
- Я свои прочту, - тихо, но твердо произнес Петька.
Все тотчас притихли. Петька откашлялся и, страшно волнуясь, проговорил:

Вы уходите, а мы, мы остаемся.
Будем, так сказать, поддержкою в тылу.
Вам, товарищи, торжественно клянемся
Сталину провозгласить хвалу!

Все захлопали, а Митина мама украдкой записала это четверостишие в блокнот, чтобы вставить в ближайшую статью, а потом заплакала. В поднявшемся гвалте никто и не заметил, как подошел грузовик. Все тут же стали прощаться, просили писать, не посрамить честь города, помогать друг дружке советом и примером и еще многое-многое другое. Петька тоже хотел сказать много чего, но слова как-то встали в горле, растворились и казались ненужными. Когда грузовик тронулся он с Борькой, Сеней и двумя дворовыми собаками, Звездой и Грамотой, побежали следом. Призывники, сидевшие в кузове, сначала улыбались, а потом стали махать ребятам и кричать:
- Давай, пионеры! Поднажми!
Грузовик свернул за угол, поехал быстрее, и Борька, Сеня, Звезда и Грамота отстали. А Петька все бежал, не чувствуя ног. Километр, другой, следующий. На бегу он сорвал с себя значок «Красному делу верны!» и что было сил швырнул его в кузов.
- Отдадите, когда вернетесь, - крикнул он, не в силах бежать дальше. Значок поймал Митя. Он нацепил его, и они с Ромой и Вадиком встали, обнялись и, держась за края кузова, глядели на удаляющегося Петьку.
- Служу Советскому Союзу, - гаркнули они хором.
Вадик прокричал что-то еще, но Петька разобрал только «Отечество» и «кровью». Грузовик несся в клубе пыли, а потом скрылся за очередным поворотом.
- Вот это я называю марш-бросок, - посматривая в зеркало заднего вида, сказал молодой водитель Никита Хрущев, - семь километров одним махом.

Скажи-ка, дядя, ведь недаром
Ты хуй намазал скипидаром?

Я вот подумал, а собаки ведь как и люди - тоже занимаются сексом. Так вот интересно, они как-то обсуждают это на своем собачьем языке?! Например, две дворняжки сидят, и одна говорит: "С Шариком не ходи - он в постели говно!"